Hello World !

В воскресенье, 14 июня, у Жореса в больнице было особенно много посетителей. В Калугу приехали физики В. Ф. Турчин и А. Г. Васильев и еще некоторые из друзей и знакомых. Однако бесед с врачами в этот день не было.

Днем в воскресенье мне позвонил А. И. Солженицын. Он просил приехать для встречи с ним в один из сквериков недалеко от метро «Сокол». При встрече Александр Исаевич сказал, что ждал две недели, но теперь считает необходимым выступить в защиту Жореса и всех других заключенных по политическим мотивам в психиатрические дома. Он беспокоится, однако, не принесет ли его выступление вреда Жоресу, и потому решил посоветоваться с родственниками. Я рассказал Солженицыну о последних новостях. Предположил, что обещания насчет выписки рассчитаны на то, чтобы запутать общественность и ослабить ее напор. Ясно, что выступление Солженицына никоим образом не может повредить Жоресу.

Рано утром 15 июня один из наших общих друзей привез мне подписанное Солженицыным письмо-обращение, которое уже в конце этого дня стало широко известно не только в среде московской интеллигенции, но и за границей.

Articles total: 289

Здесь, пользуясь нашей встречей, я должен сказать еще несколько слов, чтобы заключить эту историю. Когда через три года я оказался с фильмом на Венецианском фестивале, мне в интервью задали вопрос — как я отношусь к Хрущеву (Никита Сергеевич незадолго перед этим покинул при известных обстоятельствах свой пост),— я ответил: «Конечно, мне было больно пережить историю с картиной, но если на одну чашу весов положить мою обиду, то на другой окажется все доброе, что он сделал и в первую очередь возвращение невинных людей, восстановление честных имен уже не вернувшихся, и среди них имя моего отца. Можно ли считаться обидами?» Это совершенно искренне, и сейчас я продолжаю сохранять это чувство.

Или вот еще лики власти — город Петербург в своем зарождении и развитии и наша родная столица, бывшая когда-то уникальным городом. У меня был сердечный приступ, когда я впервые увидел взгромоздившийся каркас гостиницы «Россия». А ведь сколько было обсуждений прессы, графические схемы, помещенные в «Литературной газете»,наглядно демонстрирующие грядущее уродство. Тщетно. Власть. Как тут быть?

Но власть как меценатство? Во всей мировой истории тьма примеров рождения шедевров, их сохранения — список неисчерпаем. Но меценатство — это и возможность материально содействовать появлению произведений искусства (не только гонорарное поощрение, но траты на создание) и, что особенно важно, умение доверять компетентности художника.

Невольно задумываешься сегодня об экономических условиях, экономической базе, свободе искусства, людях (организациях или, как принято сейчас говорить,— спонсорах), которые могли бы непосредственно способствовать появлению истинно художественных произведений, а не только оборачиваемости средств и насыщению запросов широкой публики, зрителя. Зритель всегда прав, но зритель, публика тоже власть, и зависимость от нее всегда ли справедлива? Ведь и ее вкусы, как известно, формируются и уже рикошетом возвращаются к художнику. Власть, какой бы исток ее ни был, одних поощряет, выковывает характер, других развращает — вполне диалектическое явление. Все рс1вно остаются судьи над художником. В тяжелые минуты слабости мне, скажем, помогает пушкинский «Поэт», в котором, по-моему, сформирован кодекс поведения художника, если не понимать его слишком прямо. Мне, во всяком случае, это помогает — «Ты сам свой высший суд».

Возвращаясь к нашему просмотру и обсуждению материала фильма, считаю необходимым обратить ваше внимание на то, чтобы в оставшееся для работы над фильмом время были претворены в жизнь наши рекомендации, касающиеся концепционного решения картины. Не вдаваясь в частности и конкретные замечания, которые достаточно подробно были оговорены в присутствии режиссера, думаю, что в дальнейшей работе над фильмом авторам прежде всего следует обратить внимание.

Создание позитивной атмосферы современной колхозной деревни, ее труда. Важно, чтобы зритель почувствовал, что за пределами замкнутого домашнего мирка с его повседневными заботами, в котором существуют родители юной героини, идет другая жизнь, с совсем иными мерилами и ценностями. Когда в конце фильма девушка идет работать в колхоз, в этом должен быть виден сознательный поступок человека, выбравшего активную позицию жизни не только для себя и своего личного благополучия. Как мы отметили на обсуждении, пока не ясна функция музыкантов, их позиция. Здесь тоже важно найти верное решение. Прошу вас осуществить контроль над претворением в жизнь этих и других высказанных на обсуждении рекомендаций.

Более внимательно отредактированы эпизоды, отображающие будни колхозников, общественную значимость их труда. В этой редакции каждое утро по зову бригадира колхозники выходят на работу (грузовик развозит их по полям). Трудятся в свободное от учебы время юноши и девушки, колхозное производство оснащено техникой, которую мы видим в деле. Сокращены сцены обработки колхозниками приусадебных участков. Сглажены акценты соседних междоусобиц: число сцен переброски с участка на участок сокращено наполовину, сокращены также эпизоды скандала соседей, глушения рыбы, застолья, продолжительного дождя, создавшего ощущение уныния.

В развернувшейся затем дискуссии лично знавшие Жореса убедительно раскритиковали диагноз министерской комиссии и показали смехотворность перечисленных в этом диагнозе «симптомов». При этом Сахаров сказал, что находящиеся в кабинете академики не контролируют ни советского, ни тем более международного общественного мнения и что протесты против принудительной госпитализации Ж. Медведева прекратятся только после его освобождения. А. Д. Сахаров решительно отвел все обвинения в негуманности и непатриотичное™ и сказал о возможных выступлениях иностранных ученых на предстоящих международных научных конгрессах. Петровский ушел с трехчасового совещания с очень мрачным лицом. Было очевидно, что ему не удалось добиться каких-то своих (и чьих-то еще) целей. (Как показали последующие события, это совещание было поворотным. Министр понял, что нужно уступить, и, видимо, дал на этот счет какие-то указания Лифшицу.)

Уже после полуночи я позвонил Лифшицу. Он обещал А. Твардовскому выписать Жореса через три дня, и этот срок истек. Я хотел поэтому спросить Лифшица — намерен ли он выполнить свое обещание. Лифшиц сказал, что выпишет Жореса в среду, 17 июня.

Но вы мне обещали выписать брата еще в пятницу, 5 июня. Затем вы обещали Дудинцеву выписать Жореса 9 июня. Затем вы говорили Твардовскому, что выпишете моего брата до 12 июня. Теперь речь идет о 17 июня. Где гарантия, что можно верить вашим обещаниям?

В субботу, 13 июня, в Калуге и в Обнинске побывал московский знакомый Жореса В. Чалидзе, хорошо знающий многие юридические проблемы. Он помог Рите составить юридически обоснованное заявление, в котором она требует выписать Жореса на попечение родственников. «Положение о психиатрических лечебницах» допускает такую выписку, и обычно больницы охотно идут на нее, так как мест не хватает. Если же врачи отказывают родственникам, то на этот счет составляется специальный акт. Однако Лифшиц, которому Рита и Чалидзе вручили заявление, отказался выписать Жореса на попечение родственников. Но он повторил Рите, что Жорес будет выписан в среду, 17 июня. На естественные вопросы Риты и Чалидзе — для чего ждать до среды, если выписка — дело решенное, и почему не сделать ее в субботу, воскресенье или хотя бы в понедельник, Лифшиц ответа не дал.

Вряд ли. Скорее всего, все следы «мудрого руководства» просто хорошо упрятаны в надежном месте. Думается, именно представление о том, что «концов не осталось», в какой-то мере могло побудить иных киноначальников времен застоя выступить с патетическими заявлениями и интервью, в которых они, не жалея самых ярких красок, изображают себя славными рыцарями нашего кинодела, у которых на уме была «только работа» и все та же настойчивая забота о «неуклонном росте» и очередном «невиданном расцвете» родного киноискусства.

Однако кое-какие «концы» все же остались. Еще не отшибло память у людей, которых этой «неусыпной заботой» мордовали. Да и из документов, заверенных личными подписями и ведомственными печатями, тоже кое-что уцелело. Огромная, масштабная, поистине титаническая работа, о которой так искренне и вдохновенно поведал Б. Павленок, действительно велась. О ее впечатляющем размахе и невероятной интенсивности вполне можно судить даже по тому очень и очень неполному объему приказов, редакторских заключений, протоколов и стенограмм, что переполнили подвалы архивных хранилищ. Но куда нацеливал весь этот адский труд? Во имя чего тратилась бешеная энергия?

Эстетика запретов. Вот для начала несколько образчиков героического труда. Вот еще одна служебная поэма на тему «неустанной заботы» Госкино. Вот так и работали, не жалея сил. Вот так и учили несмышленых художников, как и что надо снимать, как лучше избавляться от допущенных «идейнохудожественных ошибок и просчетов». Воспеть величие нашей жизни. Порядок в тереме на Малом Гнездниковском был заведен строгий и неукоснительный. Студия, получив перечень «рекомендуемых» исправлений по запускаемому сценарию или уже снятому фильму, обязана была не только осуществить их, но и отчитаться соответствующим образом о проделанной работе на «улучшение» по всем предъявленным замечаниям. Вот, скажем, в Грузию отправляется витиевато вежливое наставление о том, как надлежит повести себя Отару Иоселиани в завершающей стадии работы над фильмом Пастораль.

Но иной раз эти общения вызывали какие-то странные — мистические, почти кафкианские ощущения. И задаешь себе недоуменный вопрос — где же она, эта власть, кто же она? В лицо власть я видел однажды, конкретного человека, который назывался властью. Во всех остальных эпизодах, несчетно сталкиваясь с властью, я общался с людьми, которые никакой властыо-то и не обладают (или не обладали), но уверены, что они — власть. Грозные слова, запреты, и тут же оказывается, что завтра человек, который над ним, отменит все сказанное, но запретит другое. Но и тот, который «над», тоже никакой властью не обладает, и следующий над ним тоже, и следующий.

Добрался я в своих злоключениях однажды до высшего партийного начальства, до Л. Ильичева, вернее, был призван к нему. Но в итоге и он не обладал властью. Довольно странная система власти, при которой никто властью не обладает. Наконец — Н. С. Хрущев. Но и тут довольно странная история. Однако здесь я должен сделать небольшое отступление. Когда тучи над картиной «Застава Ильича» еще не сгустились и ее еще хвалили, на одном из обсуждений материала на творческой секции киностудии имени М. Горького неожиданно выступил представитель пожарной охраны студии, которого по-своему взволновала проблема отцов и детей. И возражая против сцены, где герой встречается со своим убитым на войне отцом, пожарник произнес замечательные слова: «Даже собака не бросит своего щенка».

Потом это изречение я услышал в выступлении Хрущева в Свердловском зале на встрече с интеллигенцией. Возможно, это простое совпадение, хотя нетрудно догадаться, каким образом эти слова перекочевали, увы, в доклад главы государства. Настроение у меня тогда было скверное, но утешил юмор ситуации, хотя и горький. Выходит власть у нас народная.

С другой стороны, ясно, что художник каждый раз изменяет себе и искусству, когда под давлением господствующих обстоятельств и идеологических требований жертвует общечеловеческим содержанием и значением своего труда. То есть существует проблема верности художника (или ученого, философа и т. д.) своему предназначению, точно обозначенному в пушкинском «Пророке». Это как раз то, что меньше всего интересует власть, и потому при случае она готова объявить позицию художника «абстрактным гуманизмом», а то и «клеветой» на действительность. К счастью, немало художников остаются верными себе, правде, совести. Иначе не было бы у нас ни «Тихого Дона», ни «Чевенгура», ни «По праву памяти», ни фильмов, недавно снятых с «полки».

Мешая искусству заниматься тем, что оно может и должно делать, часто не делая того, что они сами призваны и обязаны делать, власть предержащие охотно поощряют и организуют «массовое» недовольство тем, как искусство выполняет свою воспитательную функцию. Именно отсюда — звучащий на протяжении десятилетий упрек.

Мне удалось попасть сюда только к финалу разговора, дела не отпускали, выступаю последним, и если повторю, не взыщите. Но и промолчать неловко, вдруг вам придет в голову странная мысль, что раз молчит, то отношения с властью в полном согласии.

Увы, мне никогда не удавалось, как и многим другим, оказаться в счастливой ситуации независимости. Делал я всегда то, что хотел, то, в чем возникала потребность говорить хорошо ли, плохо, но свое. Но мы ведь не пишем в стол, у нас нет такой возможности, поэтому неизбежно приходилось иметь дело с властью или — скажем так — с начальством. Дружеских отношений не возникало. Я не обладаю способностью расположить к себе, проявить дипломатию, органически не в состоянии заставить себя выглядеть приятным, улыбаться, развлечь анекдотом и таким способом добиться, усыпив бдительность, лучших условий работы. Поэтому я предпочитал не входить в контакт, оттягивать по возможности необходимые общения, откладывать, отсюда чаще всего и возникали паузы в работе.

Надо только уточнить, что подразумевается под самоценностью творчества. Деятельность художника по роду своему мыслительная, «идеологическая», имеет целью объединение людей, включение их в непрерывно идущий диалог времен и культур, знаний и чувств, стремлений и ценностей. Не теряя своей национальной и социальной принадлежности, художник мыслит и творит в контексте всемирной истории, общечеловеческих ценностей. Он обращается к миру и человеку через «головы правительств». И потому слова и образы, как сказал поэт, «приводят в движенье тысячи лет миллионов сердца». У художника иной по сравнению с любой властью общественно-исторический масштаб и охвата социальной действительности, и воздействия на нее. И как ни относительна его свобода, он никогда не пожелает добровольно поступиться личной свободой. Ведь для настоящего художника это непременное условие осуществимости и полноценности его труда.

Так — в идеале. В действительности же художник, с одной стороны, как и любой интеллектуал, не свободен от реальных условий своей жизнедеятельности и не может проигнорировать, например, идеологию своего общества, класса, то есть их представление о самих себе. Не только потому, что власть навязывает ему определенные «правила игры» с помощью системы материальных и моральных поощрений, привилегий. Свобода «самоосуществления» скована объективными принципами организации общества, в которые деятельность художника, хочешь — не хочешь, должна вписываться. Это, так сказать, вынужденная сторона бытия художника, то самое «царство необходимости», в котором ему приходится существовать и творить. Далеко не всегда встречаясь с конкретными представителями власти, художник лицом к лицу ежедневно и ежечасно сталкивается с властью обстоятельств, материальных факторов, о чем говорил только что Виктор Иванович Данилов-Данильян. И что бы художник ни думал о себе, он находится внутри этой «невидимой власти», нередко становясь ее составной органической частью. Мы мало учитываем и анализируем это обстоятельство, а между тем оно многое позволяет прояснить. Скажем, иллюзию, что смена министров культуры и руководителей идеологических ведомств может существенно изменить положение художника. Вот почему акцент на «невидимой власти» и на том, что происходит «в тени» власти, предложенный В. Подорогой, я считаю очень продуктивным.

Вначале перед собравшимися выступил А. В. Снежневский. Он прочел что-то вроде лекции о достижениях советской психиатрии и ее высоком научном уровне. В доказательство этого тезиса Снежневский зачитал некоторые отзывы зарубежных ученых о состоянии советской психиатрии. Он сказал также о планах создания большого современного комплекса по психиатрии, в котором будут использованы все новейшие достижения этой науки. Снежневский признал, правда, что в провинции отдельные психиатры действуют еще на средневековом уровне. При этом возможны и отдельные ошибки. Не касаясь существа разбираемого казуса с Ж. А. Медведевым, Снежневский сказал, что если калужские психиатры в чем-то и допустили ошибку, то у Министерства здравоохранения имеется достаточно прав и возможностей, чтобы исправить эту ошибку без вмешательства посторонних. Однако некоторые писатели и ученые развернули кампанию по поводу одного случая с Медведевым. Тем самым наносится ущерб репутации советской психиатрии. Тысячи людей, страдающих психическими заболеваниями и нарушениями, будут опасаться обращаться к психиатрам, и таким образом здоровью этих людей будет нанесен серьезный ущерб.

Иными словами, Снежневский обвинил академиков и писателей в негуманности. Перечисляя некоторые психиатрические заболевания, требующие госпитализации, Снежневский сказал и о «навязчивом бреде реформаторства». При этом он профессиональным взглядом сверлил А. Д. Сахарова. «Мне было смешно,— говорил Андрей Дмитриевич,— но я понимал, что многим из тех, кто с подобным диагнозом находится в психиатрической больнице, конечно же, не смешно».

После Снежневского выступил Г. В. Морозов. Он рассказал академикам об уже известном диагнозе насчет «паронойяльного развития» и перечислил уже известные по предыдущему изложению симптомы. Г. Морозов отметил, что при таком диагнозе больница должна была выпустить Ж. А. Медведева на амбулаторное наблюдение. Однако вокруг всего этого дела поднята такая шумиха, что если выпустить Медведева сейчас, то его самооценка еще более возрастет и болезнь будет прогрессировать. Таким образом и Морозов обвинил присутствующих академиков в негуманности теперь уже по отношению к Ж. А. Медведеву.

Петровский сказал, что выписка больного — дело самой больницы, и министерство не вмешивается в такого рода дела. «Возможно, что сейчас, когда мы с вами разговариваем,— сказал Петровский,— Ж. Медведев уже выписан из больницы». Министр призвал присутствующих прекратить общественную кампанию в защиту Медведева и предоставить Министерству здравоохранения разобраться во всем этом деле. При этом А. Д. Сахарову был брошен упрек в «непатриотичном поведении». Вспомнили даже слова И. П. Павлова по поводу каких-то нарушений законности.

Ратовать нужно не за то, чтобы процедура решения была более респектабельной, надо поставить под сомнение саму процедуру. В том-то и особенность, беда наша, что один и тот же человек решает вопрос о комбикормах, распределении финансов и принимает решения по вопросам науки и искусства.

Тут не может быть мгновенного перехода к норме. Я с вами согласен, что тут должны быть какие-то переходные ступени. Но у нас же интеллектуальный клуб, а не место, где мы принимаем практическое решение. Я думаю, нам позволительно и мы даже обязаны заострять вопросы, чтобы яснее обнажить их смысл. И вот спрашивается, почему есть тяга у интеллигенции, у художественной, научной интеллигенции к тому, чтобы получить одобрение со стороны власти, укрыться под ее сенью? Почему наша интеллигенция ищет этого покровительства? Ж.-П. Сартр все искал случая вступить в конфликт с властью и никак не мог. Однажды ему, казалось бы, совсем повезло: его арестовали за какие-то акции в поддержку алжирского национально-освободительного движения. Но об этом стало известно президенту де Голлю, и тот распорядился освободить Сартра, добавив при этом: «Вольтера не арестовывают. Сартр — это наш Вольтер». Так вот Сартр все хотел поссориться. А мы, наоборот, норовим встать на цыпочки. Я думаю, что это совсем не случайная вещь. У нас сложилось общественное представление о деятельности художника, да и ученого, как о какой-то неполноценной служебной деятельности, что они должна обслуживать политику, способствовать повышению производительности труда и т. д.

В результате художники, ученые должны чувствовать себя виноватыми, как будто они чужой хлеб едят. И какая-нибудь сытая, самодовольная продавщица может спросить: «А зачем нужна ваша философия?» И она ничуть не сомневается в своем праве так ставить вопрос. И самое главное, философ тоже признает за ней это право и начинает объяснять, что вот-де нужна все-таки философия.

При таком понимании своего места в обществе, конечно, не остается ничего, как искать покровительство у власти. И интеллигент ищет покровительства у власти в той мере, в какой он не находит взаимопонимания у массы. В этом смысле мне кажется, что важное направление нашей интеллектуальной деятельности состоит в том, чтобы утвердить представление о деятельности художника, ученого, как о самоценной деятельности, освободить нашу интеллигенцию от чувства изначальной вины.