Hello World !

Сейчас вместо старых догм мы наблюдаем появление новых. Но одна догма осталась целой и невредимой — эгоистическое существование, поиск виновных вне себя. Народ развращен собственным культом, созданным Сталиным и старательно поддерживаемым им. В целом, я так понимаю и помню, шел одновременный процесс: народ создавал культ Сталина, Сталин создавал культ народа. Ведь недаром Сталин сформулировал, отшлифовал и ввел в страшную практику понятие «враг народа». Не враг государства, не враг революции, не даже партии и ^коммунизма, а «враг народа». Это ли не культ народа? А всякий культ есть самбе сильное и надежное орудие подавления. Пусть этот «культ народа» в основном был словесным, но «от имени и по поручению» народа вершились страшные вещи. Народ, воспитанный на своем культе, может допустить культ другого Сталина.

Вот почему надо обратиться к зрителю с невероятной для него правдой — о нем самом. Не играть на флейте забытые, но хорошо знакомые и приятные мелодии, а укреплять «соль» земли, чтобы она перестала быть соленой. И те, в ком есть эта «соль», приведут людей к добру. Трудно было предположить, что К. Шахназаров, поставивший свои предыдущие фильмы в формах, так сказать, самой жизни, совершит вираж в сторону «реализма без берегов». Решившись на постройку «Города Зеро», он обманул наши ожидания, однако не утерял присущее ему стойкое чувство реальности.

Здесь незнакомки щебечут по телефону и предлагают Варакину развлечься: «Мы пельмени сделали, а ты вина возьми». Мир Зеро испытывает не только моральную устойчивость героя, но — главное — его, так сказать, гражданскую зрелость. Здесь на глазах у Варакина поднимается стена в ресторане и начинает играть оркестр, в то время как происходит убийство или самоубийство (а может, ни то, ни другое) местного повара. В ходе «расследования» выясняется, правда, что никакого джаза в ресторане «Днепр» не было и нет. А появился он лишь для того, чтобы заглушить выстрелы, сразившие повара — дитя «оттепели», в свое время изгнанного из комсомола и ОБХСС после первого публичного исполнения рок-н-ролла в городе Зеро. И в общем-то неясно, в чем больше заинтересован медиум и хранитель государственности прокурор города. В том, чтобы раскрыть преступление, или же в том, чтобы поскорее закрыть дело. Уж очень подозрительны его намеки, которые он делает Варакину во время допроса, на свое высокое предназначение, причастность к идеям «силы и бессмертия», «российского духа». Не случайно горожане делают Варакина сыном героя времени, приоткрывшего щелку «железного занавеса». Не случайно и называют его. Махмудом. Таким образом он, вероятно, на границе Зеро олицетворяет своего рода встречу (искушение?) Востока и Запада в перестраивающейся России.

Нам недостает умного, глубокого разговора о нравственной позиции нашего киноискусства. Люди — художники и зрители — должны отчетливо понимать отличие добра от зла в наших фильмах. Фильмы могут быть разными и по таланту их создателей, и по жанру, но нравственная позиция авторов должна быть видна. Пока же у нас много картин умственно и нравственно незрелых. Очень сильна у деятелей кино тенденция понравиться публике. Хотят понравиться отдельным слоям общества, молодежи. А художник никогда ни в чем никому не должен хотеть угождать. Его дело — говорить истину, нести правду. И главное — необходима серьезная ответственность перед людьми, перед зрителями. Это есть, на мой взгляд, в картине А. Сокурова «Дни затмения». Есть порывы к настоящему, к пониманию жизни, к крупному разговору о судьбах человечества и мира. Здесь наряду со злобой дня существует и та высшая позиция, с которой ведется разговор.

Когда я смотрел по телевидению «Одесскую альтернативу», мне вспоминалась маленькая пьеса Гоголя «Лакейская». Там слуги готовятся к своему балу. Они видят, как это делают господа. И вот — бал лакеев. Увы, ничего другого мне в голову не приходит. Низвести советский кинематограф до «бала слуг» и радоваться, что он соответствует каким-то западным образцам, пусть чуть победнее и, в общем, менее качественно,— меня от этого оторопь берет. И в этом участвуют серьезные люди! Отвлекаются от настоящего, нужного дела и занимаются, простите, белибердой, теряя время и силы, не только свои, но и зрительские, то есть народные. Это вовсе не безобидно при материальной и духовной нищете нашей страны. Как можно множить одно на другое? Нищету экономическую на нищету духовную! Наша культура сейчас оставляет позиции перед наступающей и торжествующей пошлостью. Тут девочки голые — хорошо, ново; там картина вышла безнравственная — зато «современная». Но не надо путать демократизм с циничностью, безвкусием. Свободе творчества надо учиться, с умом ее понимать. «Свобода не в том, чтобы говорить произволу своих желаний «да», но в том, чтобы уметь сказать им «нет».

И тем не менее, когда стали выяснять, кто же именно возьмется за эту работу, пламенных энтузиастов и даже обычных смиренных, на все готовых послушников не обнаружилось. Я тоже отбрыкивался как мог. Умом все практические резоны вполне понимал и разделял, но душа не лежала. Ужасно не хотелось снова возвращаться туда, в эти невеселые времена. Многое из той поры, увы, все еще не стало прошлым. И тем не менее — робко, то тут, то там — уже начинала брезжить какая-то новая жизнь, иная реальность. Закипали страсти вокруг начинаний Союза кинематографистов. Зашевелилось что-то на студиях. Стали появляться первые, подчас весьма странные ростки нового кино. Вот бы и понаблюдать за всем этим — живым, озадачивающим, а тут — не успев мало-мальски отдышаться, прийти в себя от щедрых даров эпохи «развитого социализма» — снова поворачивай назад? Снова — теперь уже в научных целях, а стало быть, еще глубже, основательнее — погружайся в жуткое, бездонное болото тотальной лжи? Снова в мир, в котором беспощадно давили все живое, честное, благородное? Эпоха застоя — дубль второй? Да за какие грехи?

И тем не менее, преодолев в себе страшное нежелание возвращаться к недавним временам, мы все же начали работать. Терпеливо — ленту за лентой — пересматривали кинорепертуар славных лет. Обложили себя книгами и журналами той поры. Начали записывать воспоминания кинематографистов. А кому-то — и мне в том числе — досталась работа более пыльная1. В поисках нужных документов пришлось спуститься в то самое в прямом смысле подполье — угрюмые, темные подвалы, куда в основном и загнаны наши кинематографические архивы.

Признаться, приступал к освоению этого необозримого бумажного царства я с некоторым сомнением в душе: ну что такого нового могут сказать какие-то пропылившиеся, посеревшие бумаги тому, кто пережил эти бесславные и безнадежные годы, собственными глазами видел, как распинали наше кино? Сказали! Тысячи документов, аккуратно подшитых в папки, строго пронумерованных, разложенных по фондам основных отделов госкиношного царства, бесстрастно поведали о том, что время, которое мы пережили и про которое, казалось бы, знали все, на самом деле было куда более страшным, чем это нам тогда представлялось. Оказывается, многого мы все же не знали. Оказывается, многого мы попросту и не могли знать — о том денно и нощно пеклись серьезные ведомства и солидная постановка дела сокрытия информации. Забегая вперед, сразу же и скажу — о многом, очень многом мы, вероятно, и не узнаем. Некоторые очень важные документы предусмотрительно не были сданы на хранение. Другие таинственно испарились уже из архивных папок (на киностудии имени Горького полностью исчезли документы по фильмам Шукшина, в том числе способные пролить свет на историю запрещения «Степана Разина» и других замыслов). Многие важнейшие документы и материалы осели в архивных хранилищах, остающихся сегодня абсолютно неприступными (это массив документов, раскрывающих деловые отношения Госкино с Главпуром и другими серьезными организациями). К тому же иные самые печальные дела вершились так умело, что сегодня не сыщешь концов — по крайней мере «бумажных» следов как бы и не осталось. К слову сказать, так же почему-то не обнаруживают прямых документальных свидетельств «огромные заслуги» партии в лице ее аппаратчиков — прежде всего из соответствующих отделов ЦК — в деле руководства российским искусством, их «неустанная забота» о его «высокой идейности», «невиданном расцвете» и «неуклонном подъеме». Неужто брежневский ЦК управлял культурой только силой «духовного убеждения»? Неужто в насквозь бюрократизированном обществе была хоть одна сфера, где обходились без циркуляров?

Психиатру очень трудно в этом смысле найти общий язык с родственниками и вообще с людьми, не знающими психиатрии. Бывает, что больной никак не проявляет своего заболевания и внешне ведет себя как вполне здоровый человек.

Но ведь вы, психиатры, все-таки не жрецы, обменивающиеся магическим языком жестов, непонятным для непосвященных. Если Жорес не был предварительно обследован психиатром, значит, заявление, что он болен, последовало от таких же профанов в психиатрии, как я.

Нет, он был обследован психиатром. Когда и где? Психиатр Лезненко присутствовал при беседе Жореса Медведева с председателем Обнинского горисполкома. А как попал психиатр в кабинет председателя, ведущего беседу со своим избирателем? Ну, этого я не знаю. Видимо, работникам горсовета, сталкивавшимся с Медведевым, показалось странным его поведение, и они пригласили психиатра. Надо ли вас понять так, что инициатором этой акции является председатель Обнинского горисполкома Антоненко? Я не знаю, председатель или кто-нибудь из работников.

Но вам, как лечащему врачу, конечно, известно, что именно показалось странным в поведении Медведева этим анонимным работникам горсовета? Это врачебная тайна. Вы не могли бы сказать мне, какие поступки, действия Жореса Медведева представляют общественную опасность для окружающих? Он опасен прежде всего для себя самого. В каком смысле? Вот я, например, курю: это опасно для меня. Но это, в общем, мое дело, поскольку я не наркоманка, не алкоголичка, не могу впасть в буйство и никому не нанесу ущерба. Так чем же опасен Жорес Медведев?

Даже не столько тем, что он пишет, сколько некоторыми сопутствующими этому писанию поступками. Он индуцирует окружающих. На следующий день, в четверг, 11 июня, с Жоресом увиделся его московский знакомый Б. И. Цукерман. Он побывал и у Лифшица, и тот был вновь вынужден изворачиваться.

В четверг я узнал крайне важную новость. Министр здравоохранения Петровский, который (будучи сам действительным членом АН) решительно отказывался до этого встречаться с добивающимися у него приема коллегами по академии, назначил на 12 часов в пятницу специальное совещание, на которое были приглашены академики. На совещании должен был присутствовать и президент АН. Со стороны министерства должны были участвовать в совещании. Это было, таким образом, довольно представительное совещание, трое из его участников были членами ЦК . Однако повестка дня не внушала особых надежд, в телефонограмме, полученной перечисленными выше академиками, говорилось, что они приглашаются на совещание «по делу о больном Ж. Медведеве».

В этот же день мне сообщили, что если пребывание Жореса в больнице затянется, то возможны резкие выступления против этого беззакония на международном симпозиуме по биохимии, который должен был открыться в Риге 21 июня (при участии семи лауреатов Нобелевской премии), а также на международном конгрессе историков в Москве, который должен был состояться в августе. Некоторые из зарубежных ученых рассматривали помещение Жореса в психиатрическую больницу как репрессию за издание в США книги по истории биологической дискуссии. Я сообщил об этом А. Д. Сахарову. Со своей стороны, он сказал мне, что у него была только что беседа с М. В. Келдышем, который сообщил о создании по делу Ж. Медведева весьма авторитетной правительственной комиссии. Должно быть, именно это обстоятельство и побудило Петровского к проведению совещания с группой академиков, принявших наибольшее участие в судьбе моего брата.

Работа в искусстве — дело тяжелое. Без поддержки государства настоящее искусство никогда не существовало. Теперь государство отворачивается от серьезного кино. А судить о величии государства и народа нужно не по количеству стали на душу населения, а по количеству и качеству стихов, духовной продукции на душу населения. Вот в чем его сила. Руководство Союза кинематографистов выдвинуло и поддерживает идею хозрасчета. На мой взгляд, это большой и серьезный просчет. «Не все золото, что хозрасчет»,— писал Маяковский. Жизнь укрупняется, становится монументально-трагедийной, а искусство наше расползается по мелочам.

Время требует от нас нового взгляда на жизнь, нового мышления. Надо сказать, что именно таким новым мышлением обладал Иисус Христос две тысячи лет назад. Тогда видимо, тоже было острокризисное время. Он понимал, что в человеке есть нечто такое, что может быстро превратить его в зверя и сделать хуже зверя, а затем уничтожить его. Для того чтобы человечество сохранилось, и были им даны замечательные и единственные, исходящие из понимания человека рекомендации. Здесь есть не только нравственный закон, здесь — оценка абсолютной реальности человека как такового. Сегодня нам необходимо обладать новым мышлением, а уже после этого можно будет говорить и о новом киномышлении.

От людей искусства сегодня требуется самопожертвование. Ведь как ни разоблачаем мы культ личности Сталина, каждый-то чувствует себя ни в чем не виноватым — существовали обстоятельства, которые и повинны во всем. Все хотят жертв. Снова старая идея самопожертвования ради великой цели, ради идеала заменяется идеей жертвования не собой, а другим человеком. Требуют срочного линчевания одних и воздвижения памятников другим. Такое уже было неоднократно. Нужно менять существо взгляда, а не взгляды как таковые. Путь заимствования характера производства картин у западных мастеров со всеми «гильдиями» и «спон^ррами» выбран, по-моему, неудачно. Это не новое мышление, и идея хозрасчета вряд ли поможет нам в решении главного вопроса — назначения нашей культуры.

С моей точки зрения, союз должен представить государству максимальные требования по техническому обеспечению студий — ведь нельзя потушить пожар на одну треть! Необходима также полная самостоятельность и свобода действий, чтобы, когда мы выезжаем тушить пожар, нам не звонили из министерства пожарной охраны и не приказывали ехать в другую сторону или указывали, в какой руке держать брандспойт. Вот насколько союз эту задачу ставит — задачу спасения, а значит, пытается ее решить, настолько для меня является эта организация правильной и прогрессивной, такой, которая способна свою миссию выполнить.

Была бы душа, а тело нарастет. Тела наши Господь смастерил из такого простого недифицитного материала, как глина, прах. А без души погибнет жизнь на земле. Должно быть понимание происходящего в перспективе, наряду, конечно, с пониманием сегодняшним. Вот этого гвоздевого понимания сверхзадачи в деятельности Союза кинематографистов не хватает.

Я не боюсь показаться «чудовищем ископаемо-хвостатым», но возникающие новые формы вызывают у меня ощущение разбегающихся людей. Казалось бы, очень здорово — свои профессиональные организации у сценаристов, режиссеров, актеров. Каждый защищает свои профессиональные права. Это прекрасно, но неизбежна деконсолидация сил. Вместо того чтобы вместе отстаивать права человека, мы начинаем отстаивать права режиссера. И союз это приветствует. Студии раскололись на объединения, не имеющие серьезных реальных программ. То, что у них есть,— причудливая детская игра. Ведь сверхзадача у всех одна, и кто с багром, кто с топором, кто с брандспойтом — это не столь важно.

И возникает вопрос: «Может быть, это кому-нибудь нужно: разобщить,

разметать по мелочам и обессилить искренний порыв V съезда? Понятно, что люди борются за то, чтобы сделать и жизнь, и работу легче. Но я, например, не вижу этого на «Мосфильме». Работать стало очень сложно, еще сложнее, чем раньше. Как это ни покажется странным, некое ощущение большого мосфильмовского коллектива, его традиций было плодотворно. Да, у нас не так складываются условия труда, как на Западе. У нас труднее. Но я не знаю, где бы еще могли создать «Ивана Грозного» Эйзенштейна в том качестве, в каком он сделан. Какая хозрасчетная бригада захотела бы и смогла осуществить это? То же следует сказать и о картинах Андрея Тарковского. Нигде и никогда — только на «Мосфильме»! — можно было переснять целый фильм.

Выразили желание поговорить и с главным врачом больницы. Однако Лифшиц отказывался их принимать почти до конца рабочего дня, рассчитывая, должно быть, вообще избежать этой встречи. Решили подождать, и Лифшицу все же пришлось их принять.

«Я все хотел посмотреть ему в глаза,— рассказывал Твардовский,— но мне так и не удалось это. За целый час, пока продолжалась беседа, Лифшиц ни разу не поднял на нас глаза». Твардовского поразил этот контраст между поведением врача и его пациента. Вероятно, чтобы побыстрее прервать разговор, Лифшиц сказал Твардовскому и Тендрякову, что Жореса выписывают через три дня, 12 июня. Александр Трифонович воспринял это сообщение вполне серьезно и предупредил Лифшица, что они будут ждать только три дня. «Учтите,— сказал он Лифшицу,— что мы приехали сюда и говорим с вами не только от себя лично».

Посещение больницы А. Т. Твардовским и В. Ф. Тендряковым произвело, по-видимому, на А. И. Лифшица сильное впечатление, и он отменил тот более строгий режим, который был установлен для Жореса с 6 июня. Поэтому когда в среду в Калугу вторично приехали старые большевики, их беспрепятственно пропустили в комнату для свиданий. Правда, в отличие от прежних дней дежурная сестра аккуратно, крупными буквами записала фамилии посетителей, куда-то их отнесла, а затем отвела Гаврилова и Лерт в небольшой кабинетик рядом с кабинетом Г. Бондаревой. Во время свидания с Жоресом сестра все время находилась в комнате, она переминалась с ноги на ногу, но не уходила (то же самое было и при встрече Жореса с Твардовским и Тендряковым).

Лерт выразила желание побеседовать и с Бондаревой. Ниже я привожу отрывки из этого разговора по записи, сделанной на следующий день.

Каким образом, человека, который никогда не болел, которого никогда не осматривали ни психиатр, ни невропатолог, на поступки которого никогда не жаловались ни родственники, ни сослуживцы, ни знакомые, можно насильственно, не предъявив никаких документальных обоснований, заключить в психиатрическую больницу?

С тех пор прошло шестнадцать лет. Шестнадцать лет я не был в Советском Союзе, не видел своих друзей, родных. А в этом году британский университет включил меня в свою делегацию. Так что визу я получил как член английской делегации и выступаю здесь как британец. В программе должна была быть моя лекция на тему «Ядерная энергия и глобальные конфликты», но почему-то в окончательный вариант она не вошла. Наверное, ошибка корректора. Британская делегация все же настояла на включении в программу моей лекции. Лекция была прочитана довольно успешно. Правда, переводчик, очевидно, бастовал, так что перевода на русский не было. Я силу каких-то причин — электропроводка, может, испортилась — молчал микрофон. Но это только я такой невезучий, на следующий день все уже починили. Какие у вас ощущения — контрасты большие по сравнению с тем, что было шестнадцать лет назад?

Мне сложно ответить, потому что сейчас я уже сравниваю не с тем, что было здесь, а с тем, какова жизнь в других странах. У меня нет восторженного взгляда на перемены в Союзе. Кое-что изменилось в позитивную сторону, кое-что — в негативную, а кое-что осталось на своем месте. Что меня огорчало, когда я посещал места, которые мне дороги, это запустение, развал. Здание Тимирязевской академии, по-моему, даже ни разу не покрасили за все это время. Вижу, что много строят. Как строят, мне не нравится. Без воображения. Медленно. Большие проблемы с транспортом. Не уедешь, не приедешь. Из положительного? Вот у меня две внучки появились. Я их увидел первый раз. Очень милые девочки. В Волге я выкупался. Так что положительные эмоции есть. Очень важно было повидать друзей, родных, которых столько лет не видел. Многие мои друзья не дожили до того дня, когда я смог приехать. Это, конечно, очень грустно и печально.

Жорес Александрович, вам пришлось принять участие в работе наших законодательных органов. Это отчасти парадокс. Да, здесь, как говорится, ничему уже не приходится удивляться. Я участвовал в работе Комиссии Верховного Совета по вопросам экологии. Там возникло спонтанное слушание об уральской аварии 57-го года. Это очень сложный вопрос с целым комплексом проблем.

Уральская авария дала выброс в несколько миллионов кюри долгоживущих радиоактивных изотопов, в основном стронция. Но для Министерства атомной энергетики это не послужило предостережением. Сейчас недалеко от Челябинска начинается строительство еще одного реактора — атомной электростанции. Естественно, в городе люди стали сомневаться в целесообразности этого решения. От министерства потребовали объяснений. Вот почему возникла необходимость развернутого слушания не только о последствиях уральской аварии, но и вообще о влиянии радиоизотопов на окружающую среду. Члены комиссии не знали многих

Возможно, что мы, поколение шестидесятников, чего-то тут недопонимаем. Но ведь и режиссер мало что знает о своем герое, иначе бы он сумел заставить нас ему поверить, и если не понять, то хотя бы почувствовать его. Однако этот «черный человек» просто плохо сыгран. На эстраде, видный «общим планом», Цой выразителен и уместен. Как киноартист, он скован, «зажат», пуст внутри. Режиссер не пытается обнажить душу героя, а прячет его актерскую пустоту за эффектными позами. Говорить о его «вызывающей естественности» смешно.

Когда в 1956 году з Москве впервые выставили фотографии Родченко, а на наши экраны каким-то чудом залетел посредственный бельгийский фильм «Чайки умирают в гавани», весь ВГИК заиграл в ракурсы и позы и некоторым даже стало грозить исключение за «формализм». Словом, мы все это проходили. Молодые не проходили и теперь заново выдумывают велосипед, играя в старые игры. Это симпатично, мило, наивно и слегка смешно. «Игла» свидетельствует лишь о богатых возможностях молодого режиссера. И в этом смысле его нужно приветствовать и поддерживать. А по поводу «доминантных черт», «апокалиптизма», «своей шкалы ценностей» — лучше пока погодить.

Сначала о том, как я в этом подполье оказался. У нас во ВНИИКе надумали написать книгу о том, как жилось кинематографу в годы застоя. Идею выдвинул наш новый директор Алесь Адамович. В целесообразности такой работы вроде бы никто не усомнился. По крайней мере, вслух никто не возражал. Да и в самом деле: честно и всерьез, без каких бы то ни было умолчаний и упрощений рассказать о том, что же именно произошло с нашим кинематографом в славные брежневские времена, выявить в полной мере масштабы наших потерь, извлечь из пережитой трагедии трезвые выводы — чем не задача? Для института же, который в свое время и сам внес достойную лепту в великое дело всеобщего разложения, подготовка такого горького и честного труда должна была бы стать не столько даже делом доблести и геройства, сколько делом чести.

Наше политическое устройство воспроизводило до самого последнего времени не столько политиков, сколько чиновников. Политики, если они и появлялись в этих условиях, то, во-первых, насчитывались единицами, а во-вторых, постоянно испытывали тенденции отторжения, подавления или превращения в политиканов. Подобные процессы наблюдаются у нас и в хозяйстве: оно воспроизводит свою неэкономичность, неэффективность, оторванность от конечных потребностей людей и замкнутость на себя. Попытки внедрить в такое хозяйство экономические методы — сейчас это видят все — к быстрым результатам не приводят. За шестьдесят лет господства командно-бюрократической системы атрофировались органы нормального реагирования на экономические воздействия. Авторы многих экономических рецептов напоминают мне человека в белом халате со шприцем в руке, намеревающегося уколами лечить трактор, у которого заглох мотор.

Ситуация действительно трагическая — и для художника, и для власти. Как помочь обществу, v как ответить на социальный заказ — вот вопрос, который был поставлен здесь М. Захаровым. В годы сталинщины и застоя мыслящие люди с подозрением относились к самому термину «социальный заказ»: система власти узурпировала право говорить от имени общества, в том числе и «заказывать». Моментов, когда честный художник не расходился бы с властью, во всяком случае, с руководством системы власти в представлении о социальном заказе, в истории было не так уж много. Сейчас как раз такой момент.

Но в чем состоит «социальный заказ»?

Можно ли сформулировать его сколько-нибудь конкретно, не впадая в вульгарный социологизм, не упрощая до пошлой бессмыслицы как политическую, так и эстетическую проблему? Мне кажется — нельзя. Можно повторить лишь и без всяких теорий достаточно ясные слова о том, что сохранение многих компонентов нашего общественного устройства полностью противоречит нашим же общественным целям, и задача художника — убедить в этом людей не логикой, а художественными образами, пробудить их от социальной инертности к активному действию. При этом демонстрация так называемого положительного героя — далеко не единственное средство. Куда сильнее могут воздействовать произведения, обостряющие внутренний конфликт в человеке, обусловливаемый его совестью, раскрывающие ему неправду его собственной жизни. Однако если бы я мог пойти дальше в конкретизации социального заказа и тем более мог бы объяснить, как его выполнить, то, наверное, снимал бы фильмы и писал сценарии, а не занимался бы экономикой.