Hello World !

Одной из наиболее серьезных угрознаряду с административно-командной системой и развалом материальнотехнической базы — мне представляется курс на кассовый успех любой ценой. Такие фильмы, как «Воры в законе» или «Дорогое удовольствие», приспосабливаются к самому низкому уровню зрительского восприятия. Аналогичную установку на коммерческую эксплуатацию молодежной «контркультуры» я усматриваю и в фильме «Асса». С агрессивной проповедью эстетической ориентации на вкусы наименее развитой части публики выступает С. Говорухин. В том же направлении работают и оснащенные тяжеловесным научным аппаратом теории, выдвигающие на первый план «рекреативную» функцию кинозрелища.

Если подобные тенденции одержат верх, это будет означать серьезное понижение культурного, художественного и социального статуса кино. Искусство и культура, в высоком значении этих слов, никогда не существовали и не могут существовать на началах коммерческой самоокупаемости. Это сфера, куда общество должно непрерывно перекачивать материальные и духовные ресурсы, памятуя, что развитая духовная культура (связанная, разумеется, с культурой материальной) — необходимое условие выживаемости народа.

Попробую ответить на вопросы анкеты не в том порядке, как они заданы, а сведя их к одной волнующей меня проблеме. Вряд ли нужно справлять юбилеи, хотя речь идет о действительно важном событии — V съезде Союза кинематографистов. Идея общественного управления кинопроцессом возникла не вдруг, она имеет свою историю, и при желании можно привести соответствующие документы, лежащие в архивах. Теперь идея из архивов вышла на свет.

Насколько она стала реальной силой за эти три года? Если считать по фильмам, то ее реальность в первую очередь я связываю с такими названиями, как «Покаяние» или «Слуга»: в них воплощена подлинная общественная идея. Кстати, нам еще предстоит подумать над тем, почему с распадом фашизма возник неореализм с его методикой «экранизации» реальности, а наша революционная ситуация отразилась в кадрах, гораздо более условных, подчас сдвинутых в зону абсурда и, во всяком случае, воспроизводящих действительность методом непрямого подобия. Если только не решить, что сегодняшний отечественный неореализм ушел в кинопублицистику, едва ли не главное завоевание перестроечного кино.

Он сам выбрал свой путь, сам заплатил за это, и никто не вправе его осуждать. Что из того, что из фильмов, снятых Кончаловским в Голливуде, ни один не отличается той творческой оригинальностью, которая побуждала видеть в нем когда-то режиссерскую звезду оудущего? Да, теперь он делает заведомо коммерческое кино. Стараясь при этом, чтобы оно было интеллигентным. Лишенным вульгарности. Иногда это удается, иногда — нет.

Вычурный «Андрон» остался для его московских друзей, фамилия Михалков прочно связалась с более удачливым братом Никитой. Я каждый раз читаю этот титр с нежностью, вспоминая дни моих юношеских надежд, которые для Андрея-Андрона были, возможно, временем окончательного краха иллюзий. И каждый раз в далеких от нашей жизни, крепко сбитых киносюжетах слышу слабеющее эхо его давних рефлексий.

Беседы за рабочим столом. Может быть, меня бы выбрали в секретариат Союза кинематографистов, и я был бы озабочен теми проблемами и конфликтами, от которых сегодня болит голова у моих коллег. Но скорее меня бы не выбрали, поскольку, доведись мне выступать на съезде, я наверняка бы сказал что-то не понравившееся передовой кинематографической общественности. Я выступил бы за большую терпимость по отношению к тому кинематографическому поколению, которое ныне отстранено от руководства, и, возможно, разделил бы участь моего брата Никиты, ныне наблюдающего со стороны за тем, что происходит в стенах союза. Наверное, я бы преподавал, тем более что сегодняшние вгиковские мастера почему-то все больше встречаются мне за рубежом, так что даже в своем сегодняшнем качестве, думаю, мог бы уделять не меньше времени и внимания студентам, чем, допустим, Ираклий Квирикадзе.

Когда я смотрю ваши американские фильмы, они для меня все равно связаны с Россией, с тем, что вы делали прежде. Насколько .сознательна для вас эта связь? Нет, ничего сознательного здесь не было. Я просто размышлял. Не раз случается слышать укоры с эдакими черносотенными интонациями: «Вам легко говорить! Вы все это время на Западе жили!..» Как будто все дело в том, что мне не приходилось стоять в очереди за колбасой. Хотя не спорю: колбаса — это тоже серьезно. Я даже придумал такую формулировку: «Народ наш примет любую платформу, если ее нагрузить колбасой». Разве не так? За прошедшие с моего отъезда годы наше поколение постарело — я не только по себе сужу. Нам уже по пятьдесят. В сорок мы цеплялись за какие-то остатки иллюзий, какие-то маячки надежд. Маячки-то еще остались, но сладости в них нет. Сейчас как-то особенно ощущаешь, как ужимается, спрессовывается время. Успеть бы еще что-то сделать.

Кому же, как не творческому союзу, отстаивать кино как искусство?

При всех сложностях и противоречиях нынешняя общественная ситуация в стране сказывается на кино положительно. Трудно переоценить значение выхода на экран «полочных» фильмов и восстановленных авторских версий ранее изуродованных произведений. В результате резко возрос художественный и общественный потенциал нашего кино. Сама его история на протяжении последних десятилетий выглядит теперь по-иному. Мы видим, что, несмотря на тяжелейшие условия застоя, несмотря на давящий пресс административнокомандной системы, несмотря на разносы и шельмование, нарочитое смещение ценностных ориентиров,— искусство выполняло свое назначение, и борьба за человека, за гуманистические ценности, за свободу личности не прерывалась.

Новые мировоззренческие, идейные, художественные концепции, связанные с приоритетом общечеловеческих ценностей, с освобождением от догм сталинщины и брежневщины, возникают не на пустом месте, а как закономерное продолжение «оппозиционного кино» предшествующих десятилетий.

Стремительный и великолепный взлет документального кино в последние 2—3 года — явление симптоматичное и обнадеживающее. Здесь фильмы можно было бы перечислять десятками, но достаточно назвать «Легко ли быть молодым?» Ю. Подниекса и «Высший суд» Франка, чтобы обозначить диапазон поисков и свершений. А ставшее теперь обозримым во всем его объеме творчество А. Пелешяна равнозначно возникновению нового континента.

В области игрового кино происходит накапливание резервов. Уставшие бойцы восстанавливают силы и ждут подкрепления. Появление таких фильмов, как «Маленькая Вера», «Соблазн», «Садовник», «День ангела», «Исповедь. Хроника отчуждения», свидетельствует о том, что подкрепление на подходе. Теперь многое зависит от того, удастся ли авторам этих работ, с одной стороны, прорваться сквозь вновь возводимые бюрократические заслоны, а с другой — устоять против соблазнов коммерциализации.

В то время как мы ведем этот разговор, по Центральному телевидению должно идти обсуждение документального фильма «Театр времен перестройки и гласности», содержание которого непосредственно касается нашей темы «художник и власть». Сотрудницу «Белорусской энциклопедии» увольняют с работы «за оголтелую попытку» объявить Марка Шагала, уроженца Витебска, всемирно известным художником-гуманистом. За ее нежелание отказаться от этих взглядов. Тем самым она «навязывает нам политические оценки» — утверждает один из ее руководителей и не без сожаления добавляет, что если бы она поработала в издательстве еще годик, то из нее получился бы неплохой редактор. То есть тогда бы она усвоила, кого считать выдающимся, а кого нет.

Тоталитарная власть не только не терпит иного голоса, кроме собственного, но и иного зрения, и иного слуха. Мы как бы передоверяем ей эти функции или, как сегодня принято выражаться, делегируем полномочия. С тем, как именно это происходит, нас и знакомит А. Рудерман в своем фильме. Неудивительно, что в результате такой многолетней политики мы вообще разучиваемся и видеть, и слышать, и говорить. Речь идет об общественном голосе, общественном слухе и общественном зрении. В лучшем случае тут можно упомянуть об общественном — и притом крепостном — сознании, которое оперирует готовыми газетными блоками.

Тоталитарная власть всегда говорит от имени народа, хотя на самом деле выступает исключительно от себя, в то время как художник говорит от себя (и даже настаивает на этом), но в действительности он-то и есть глаза и уши народа. Художественное сознание представляет мир во всем многообразии его истины, тогда как власть — во всей унификации лжи. Первая картина мира способствует развитию личностей, вторая — торжеству усредненности.

В картине Рудермана есть эпизод, где некая невидимая рука, появляющаяся из-за кадра, изымает из скульптурного триптиха фигуру, Шагала. Это даже не назовешь метафорой, ибо все события, происходящие в фильме, словно подчиняются указаниям все той же зловещей и анонимной руки. Народный заседатель рассказывает, что судье позвонили откуда следует, чтобы заставить вынести неправедный приговор. Он рассказывает об этом без всякого осуждения: «Ну, а что ему делать? У него ведь дети. Жить надо». Но стоило названию фильма появиться в телепрограмме, как и сам заседатель прислал на ЦТ телеграмму, утверждая, что все, что он говорил,— он не говорил! Та же невидимая рука наложила табу на саму картину, попытавшись отлучить ее от киноэкрана и даже не дать закончить. Вы знаете, что незавершенный фильм вывезли из Минска в нелегальной видеокопии, чтобы показать на фестивале неигрового кино в Свердловске, где он получил сразу два приза.

— Саша, пройди сейчас же в палату.

— А почему я не могу находиться здесь, это ведь общий коридор,— ответил юноша.

— Саша, пройди в палату! — еще резче сказала Галина Петровна.

— Тогда я отказываюсь быть старостой отделения! — вдруг возмутился Саша.

К таким проявлениям несогласия медперсонал относится спокойно. Лицо молодой докторши, однако, покраснело от злости. Саша ушел, но через 20 минут его позвали в кабинет к Бондаревой. Очень скоро я увидел в окно, что санитар ведет юношу в другой корпус, в самое страшное 7-е отделение. Из-за железных решеток на окнах корпус 7-го отделения напоминал тюрьму. Там лежали тяжелые хронические больные, люди с далеко зашедшим распадом личности, опасные маньяки и принудительно лечащиеся по решению суда. Вскоре в палату пришла медсестра с санитаркой, и они стали выгребать из тумбочки и из других мест Сашино имущество. В основном это были книги. Зарабатывая немного в мастерской отделения изготовлением коробочек, Саша тратил свои деньги главным образом на книги, особенно увлекаясь политической литературой. Книг было много, за несколько лет юноше удалось собрать почти полное собрание сочинений Маркса и Энгельса.

Рано утром 6 июня я начал составлять пространное заявление — протест на имя Председателя Совета Министров А. Н. Косыгина. Было ясно, что многочисленные протесты, направляемые до того на имя Генерального прокурора Р. А. Руденко и министра здравоохранения Б. В. Петровского, не смогли повлиять на судьбу моего брата и пресечь незаконные опасные действия калужских психиатров и той неизвестной мне группы лиц, которые стояли за их спиной. Протесты поэтому следовало направлять в более высокие инстанции. Кроме того, некоторые из этих протестов следовало сделать и более гласными, я не собирался держать в секрете от друзей свое заявление А. Н. Косыгину. Было необходимо продолжать ежедневное посещение Жореса в Калужской больнице друзьями и знакомыми, в их числе известными учеными и писателями. Эти поездки были также важны и для информирования общественности, которая внимательно следила за происходящими событиями. Все будут видеть, что насильственно водворенный в психиатрическую больницу Ж. Медведев находится в добром здравии. У всех неизбежно будет возникать вопрос: «Кто же на самом деле поступает, как сумасшедший?»

В этот же день мне позвонил друг Жореса, известный генетик доктор биологических наук А. Нейфах, и сказал, что он поедет в Калугу в воскресенье, 7 июня. Я сообщил ему, как и другим, домашний адрес и телефон А. Е. Лифшица и попросил обязательно побеседовать после посещения больницы с ее главврачом, даже если для этого придется побывать у него на городской квартире.

Создается странная ситуация: прежнее руководство Союза кинематографистов, чей общественный кпд был равен нулю (а может быть, выражался отрицательной величиной), критике практически не подвергалось, в то время как нынешний секретариат, работающий не в пример активнее, вызывает против себя шквал упреков. Но в известной мере это и понятно: с новых руководителей иной спрос. Раньше никого не удивляло, если какой-нибудь руководитель «греб под себя»,— он ведь для того и рвался к власти. От новых руководителей требуется повышенная щепетильность.

Кинематограф (через производство и прокат связанный с общими экономическими процессами) вязнет в тех же противоречиях, что и все наше общественное развитие. Ни шатко, ни валко идет перестройка и самого С К, разработка авторского права, нового устава. Насущно необходим механизм, который обеспечил бы эффективный контроль за работой правления и секретариата, регулярное обновление их состава. Целесообразно, как мне кажется, было бы закрепить за профессиональными гильдиями право делегировать своих руководителей в состав секретариата. Такие делегированные секретари будут непосредственно представлять интересы гильдий, подотчетны им и по решению гильдии могут быть освобождены от порученной им должности.

До сих пор в центре внимания СК стояли вопросы административно-финансовые. Пришло время, когда на первый план должны выдвинуться вопросы творческие. Хорошо, что очередной пленум правления был посвящен творческим проблемам. Однако я убежден, что работа в этом направлении должна стать постоянной и основной в нашем союзе, который таким образом будет оправдывать свое наименование творческой организации.

Кино не только искусство, но и коммерция,— это общеизвестно. Сейчас, когда все становятся коммерсантами, как никогда раньше, важно напомнить: кино не только коммерция, но и искусство! Увы, похоже, что многие творческие работники стали об этом забывать.

То, что Госкино, прокат, администрация студий одержимы коммерческими заботами,— это нормально, и это гораздо лучше, чем служить мертвой идеологии. Но то, что коммерческими заботами одержимы художники,— это ненормально и чревато тяжелыми последствиями. Укрепляется мысль, будто можно заниматься творчеством — и богатеть, заниматься творчеством — и забирать в руки власть. Будто можно выгодно торговать духовными ценностями.

Удивительные случаются совпадения! Лет пятнадцать спустя, отсчитывая с этого разговора, Кончаловский, чей кинематографический талант признан в обоих полушариях, показывает в Канне свой очередной американский фильм «Застенчивые люди». При этом режиссеру удается привлекать известных и талантливых исполнителей. Ни «Возлюбленные Марии», ни «Поезд-беглец» не снискали лавров в Венеции и Канне, а вот Барбара Херши получила каннский приз за роль в «Застенчивых людях». Пока это высший фестивальный успех Кончаловского со времен его отъезда за рубеж.

Замечание не праздное, ведь Кончаловский издавна ориентировался на специфическую фестивальную конъюнктуру. В последнее время он, впрочем, все чаще отдает дань законам жанрового кино, пытаясь их всесторонне освоить. Уже упомянутая сцена с крысой сделана, как я подозреваю, под влиянием космического триллера Ридли Скотта «Чужой» — классического даже не «фильма ужасов», а «фильма отвращения». Фильма, который сам Кончаловский считает в своем роде шедевром. Он попытался еще раз выступить в жанре психоаналитической мелодрамы. Картина «Дуэт для солиста» с Джули Эндрюс в главной роли оказалась негромкой, но удачей. Этой скромной ленты, счастливо избежавшей навязчивой символики, коснулось дыхание чеховской атмосферы — вероятно, и потому, что режиссер в этот период задумал и осуществил в Париже яркую театральную постановку «Чайки».

Последней на сегодняшний день кинематографической работой Кончаловского стала драматическая комедия «Гомер и Эдди» — недорогая, неостроумная и, прямо скажем, неаппетитная. Он сделал ее, расставшись с группой «Кэннон», сделал опять наспех, положившись, очевидно, на имидж исполнителей — комика албанского происхождения Джеймса Белуши и негритянской актрисы Вупи Голдберг. Пара чудаковатых изгоев кочует по дорогам Америки, надолго застревает в публичном доме, открывает друг в друге нежную человеческую привязанность, пока цепь комедийных перипетий не обрывается нелепым роковым выстрелом. Комедия, которая с самого начала не смешит, превращается в драму, которая не волнует и не трогает.

Когда Кончаловский отъезжал на Запад, ему наверняка виделись перспективы Милоша Формана. Действительность не воплотила этих ожиданий. Но и не опровергла правомерность предпринятой попытки. Тогда это требовало фантастических усилий. Сегодня работа на Западе для наших режиссеров уже не фата-моргана. Теперь Кончаловский, одним из первых разрушивший политические стереотипы и национальные предрассудки, может работать и здесь, и там, может свободно путешествовать, о чем он всегда мечтал, и это больше всех удивляет, наверное, его самого.

Но жена не уезжала, она хотела, по-видимому, рассказать о беседе с Лифшицем. Ей удалось пройти в комнату для свиданий, где некоторые другие пациенты беседовали с родственниками. До сих пор приехавшим из других городов всегда разрешали свидания независимо от дня недели. Нам же не разрешили даже пятиминутной встречи.

Комната свиданий, где находилась жена, отделялась от коридора, где стоял я, наполовину стеклянной дверью, запиравшейся на ключ и защелку. У двери дежурила санитарка, имевшая указание не выпускать меня в комнату для свиданий. Но мы могли объясняться с женой знаками. В коридоре возле меня остановились несколько больных, удивленных столь необычной для отделения нелепостью. Ранее свидания с женами не представляли для кого-нибудь проблемы.

Одним из выражавших удивление был мой сосед по палате Саша, юноша, уже 8 лет находившийся в больнице. Его болезнь носила периодический характер: за осложнениями, вызывавшимися каким-нибудь конфликтом или раздражением, наступал обычно период ремиссии, когда он мог работать, учиться. Саша был вполне рассудительным и начитанным молодым человеком. Сейчас у него как раз период очередной ремиссии, он выполнял обязанности старосты и библиотекаря отделения. В периоды длительных ремиссий таких больных обычно выписывают домой на диспансерный учет и поддерживающее лечение. Но у Саши просто не было дома, мать его тоже была в больнице с таким же заболеванием, отец давно жил где-то с новой семьей, не сообщая свой адрес. Саша фактически вырос в калужской психбольнице, окончил здесь 6 классов, получил паспорт, ему скоро исполнялось 18 лет. Подыскали опекуна, чтобы выписать и устроить в училище. Как староста совета больных он открыто выражал свое возмущение дежурившей у двери сестре. В этот момент по коридору проходила Бондарева. Увидев, что Саша спорит с сестрой, она распорядилась решительным тоном:

При великом множестве театров в столице, МХАТ им. М. Горького занимает неизменно лидерские позиции как по мастерству постановок, так и по продажам билетов на спектакли.

В 2016 годы был поставлен пигмалион спектакль купить билет на который бывает довольно трудно. Новое прочтение известного произведения Бернарда Шоу оставляет поистине незабываемые впечатления.

Режиссёром данной постановки выступает Народная артистка СССР Татьяна Доронина. Благодаря её взгляду, произведение заиграло совершенно новыми, интересными красками.

Декорации и костюмы героев проработаны и прорисованы до мельчайших деталей, погружающих зрителя в атмосферу спектакля уже с первых секунд действия. Пьеса, написанная ещё в 1912 году, не утратила актуальности и сегодня, потому и пользуется особой популярностью зрителей и любовью режиссёров.

Режиссёр смело вводит в спектакль молодых актёров, которые добавляют колорита и свежести спектаклю. Тонкий авторский юмор подчеркивается великолепной игрой и режиссёрским видением. Яркости и эмоциональности спектаклю добавляют сценические спецэффекты, световые решения и музыка композитора В.С. Соколова. «Пигмалион» в постановке Дорониной – это не просто комедия. Это спектакль, заставляющий задуматься не о прошлом, но в первую очередь о проблемах современного общества.

Одним из преимуществ театра является его следование лучшим театральным традициям. Во МХАТе есть возможность полностью окунуться в мир искусства, насладиться не только спектаклем, но и необыкновенно атмосферой театра, почувствовать дыхание старины, переплетенное со свежим ветром современности.

Чтобы посмотреть «Пигмалиона» в самом известном столичном театре, не нужно тратить время на поездку в кассы. Можно в мхат купить билеты онлайн, выбрав наиболее удобное место с подходящей ценой.

Оформление заказа и оплата билета занимает всего несколько минут. При этом гарантированно будут в наличии именно те места, которые были выбраны зрителем.

Отдельного внимания зрителей заслуживает бессмертная шекспировская постановка «Ромео и Джульетта» в постановке Народного артиста России В.Р. Беляковича. Несмотря на трагичный финал произведения, спектакль наполнен задором юности и лирикой первой любви главных героев. Несмотря на широкую известность произведения и давность описываемых Шекспиром событий, спектакль поражает своей современностью. Купить билеты на ромео и джульетта лучше заранее, так как спектакль часто проходит при полном аншлаге.

Часов в девять вечера я рассказал в палате нескольким новым знакомым о благоприятном решении комиссии. В этот момент в палату вошел Лифшиц.

— Завтра будете выписываться,— сказал он, и было видно, что и сам испытывает большое облегчение.— Я просил старшую сестру подготовить вашу одежду.

Психиатрическая история, как видно, благополучно заканчивалась.

На следующий день я увидел жену во дворе больницы в 12 часов дня, но Лифшица еще не было. Свидания почему-то не разрешали и одежду не выдавали, хотя пакет уже принесли, и он лежал на столе у старшей сестры. Говорили, что Лифшиц в облздравотделе. Жена сидела во дворе, поджидая его прибытия. После обеда я увидел в окно, что жены нет, очевидно, Лифшиц приехал. Затем во дворе появился и брат, он ходил по дорожке, вид у него был сердитый, затяжной характер процедуры выписки, видимо, действовал ему на нервы.

В половине пятого обитателей 3-го отделения вывели на прогулку в небольшой сквер возле корпуса. Я сел на крайнюю скамейку, и тут ко мне подошел брат. Он сказал, что выписка, возможно, сегодня не состоится по неизвестным причинам. Он предполагал, что министр здравоохранения лично разрешил в свое время насильственную госпитализацию по просьбе калужских властей, и теперь он, по-видимому, не хочет признать ошибку. Затем брат стал обсуждать возможные меры для изменения положения в ближайший период.

В этот момент к нам подошла медсестра и передала, что меня вызывает к себе заведующая отделением. Я ответил, что приду к ней, как только закончу разговор с братом. Через минуту медсестра снова вернулась.

— К Галине Петровне пришел главврач, и они срочно просят вас для беседы.

Я встал и пошел в отделение. Но меня почему-то отвели не в кабинет заведующей, а в палату. Подождав около часа, я стал выяснять, в чем дело. Заметив в коридоре Бондареву, я подошел к ней и спросил, почему меня вызвали с прогулки.

— Сегодня не день свиданий, а вы разговаривали с братом, — был ответ. — Я прошу вас строго соблюдать режим больницы.

— Но меня должны были сегодня выписать, это распоряжение разве отменено?

— Александр Ефимович завтра с вами поговорит и все объяснит, — ответила Бондарева.